Литургия закончилась. Люди вышли из храма и пошли крестным ходом по Туле. Вместе с ними шёл епископ Ювеналий. По участникам хода открыли огонь. Были раненые и погибшие. Это случилось в 1918 году, на улицах города, по которым мы ходим.
Мы с отцом Серафимом ездили на Тесницкий полигон. В годы репрессий в этот лес привозили людей на расстрел. С нами были сотрудники ФСИН. Вместе молились. Меня поразило: когда-то сюда везли людей под охраной, чтобы они не вернулись, а теперь люди в форме приезжают поставить свечу и помянуть погибших.
На полигоне я услышал о деле епископа Никиты Белёвского. Он был уже стар. На место расстрела его привезли на телеге. Вместе с ним погибли монахини. Они жили рядом, знали друг друга по имени, вместе молились. А для следствия сама эта связь стала основанием для обвинений.
Монахиня Августа Защук до пострига руководила музеем в Оптиной пустыни. Пока монастырь разгоняли, она пыталась сохранить его наследие. Потом жила с сёстрами в Белёве. Когда от неё потребовали показаний о тех, с кем она жила и молилась, она отказалась.
Елизавета Крылова не была ни монахиней, ни священнослужителем. Обычная женщина из храма. На допросе она отвергла обвинения в подпольной деятельности. По её словам, они ходили в храм и молились с монахинями. Елизавета никого не выдала. Её расстреляли на Бутовском полигоне.
Легко думать, что в решительную минуту и мы сказали бы правду. Но иногда всё начинается в обычном разговоре: о человеке говорят дурное, его самого рядом нет. Сумеем ли мы не присоединиться к обвинениям, пока не выслушаем его?
Блаженная Дуняша, тульская старица, была крёстной моего деда. Когда мы собирали о ней воспоминания для фильма, мне запомнился рассказ о ключе. В войну, когда немецкие войска подходили к Туле, Дуняша надела на себя ключ от амбарного замка и говорила, что закрыла город и враг в него не войдёт.
Но она не только говорила о ключе. Когда трудно было собраться в храме, Дуняша выводила людей молиться во двор. Кто какие молитвы знал, те и читал. Люди боялись, но могли не оставаться со своим страхом поодиночке.
В сороковые годы Дуняшу отправили на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Когда её выпустили, к ней снова стали приходить люди. И она их принимала. Потом её вновь отправили в больницу. В девяностые годы её реабилитировали.
Нам не надо выходить во двор, чтобы найти место для общей молитвы. Можно прийти в храм, открыть дома Евангелие. И всё равно на вопрос, когда мы читали его в последний раз, бывает неловко ответить. Не потому, что кто-то запретил. Просто всё время находилось дело поважнее.
Возможность прийти в храм не делает нас лучше тех, кто не пришёл. Но мы можем помолиться и за них.
Память о новомучениках проверяется не только тем, знаем ли мы их имена. Можно заступиться за того, кого осудили не выслушав. Навестить человека, которого давно никто не навещал. Открыть Евангелие и не откладывать чтение до спокойного вечера, которого мы ждём неделю.
В Тесницком лесу молятся и о тех, чьих имён мы не знаем. Господь знает их. И последнее слово здесь не за теми, кто стрелял. Христос воскресе.